БОЛОГОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Станислав Александрович Золотцев
Слово о писателе

Жизнь всерьёз (1991 г.)

...Но в том и состоит едва ли не основная причина моего изначально благодарственного отношения ко многим страницам повестей и рассказов Александра Бологова, что они помогли мне не то чтобы по-новому взглянуть на целый ряд картин бытия, событий, фактов, лиц, пейзажей, знакомых мне издавна, - они помогли мне интуитивно прочувствовать их внутреннюю, первозданную сущность - ту, что, может быть, была некогда увидена глазами ребенка и юноши да подзабылась в суете и круговерти лет. Процитирую два небольших фрагмента из повести «Как далекое сердце...», где главный герой и его любимая женщина оказываются в старинном и поныне действующем русском монастыре,- псковские Печоры здесь названы Пещерами (что, в сущности, одно и то же):

«Монастырь в Пещерах открылся издалека - блеснули горящие купола церквей, густо поднялись вокруг опаленные осенним солнцем купы деревьев. На соседней луговине трактор волочил на тросе громадный железный лист, загруженный тюками прессованного сена. Луговина упиралась в овраг, за которым на картофельном поле рассыпанно копошились в земле горожане - шефы. Их одежда - синие, голубые и красные куртки, разноцветные платки и шапочки - словно отражала краски храмовых куполов, сапфирно-золотых, обсыпанных звездами. Рокот трактора с волокушей плыл над минувшими веками, выросшими миражом на бетонном пути напористого времени...»

Сколько раз с самых ранних детских лет видена была мной эта картина, этот ошеломляющий своей красотой и мощью облик Псково-Печорского монастыря, оплота православия и одновременно крепости на северо-западном рубеже Руси, той обители, где некогда пытался укрыться мятежный Курбский и где Иван Грозный, в приступе лютого гнева отрубив голову настоятелю, испытал затем такой приступ раскаяния, что не только пожаловал Печорам колокол и щедрые дары, но и «переломился» внутренне, стал отходить от бессмысленного пролития крови своих подданных, от опричнины... Но, может, впервые, прочитав эти строки, я ощутил, как сливаются воедино, роднятся меж собою разные пласты времен: призраки древности - и самая что ни на есть будничная обыденность, вроде горожан, присланных «на картошку». Фантасмагория противоречий?- трактор с волокушей, «шефы», характернейший штрих бедования нашего села, и - рядом - то, что пережило века, устояло в бурях истории, воплотило в себе красоту и веру?- нет, неразрывность жизни народной, где меж святостью, возвышенностью и меж суетной обыденностью есть звено, единящее их: труд на земле, труд, возводящий храмы и творящий хлеб насущный... А ведь создана эта картина самыми простыми словами, без экспрессивно-броских акцентов,- но как «работает», какую эмоционально-смысловую нагрузку несет на себе каждое из этих слов, в особенности цветовая гамма строк. Здесь пора сказать о том главном, чем «берет», захватывает Александр Бологов читательское внимание - о его особом чутье к оттенкам и музыкальным возможностям слова, об умении роднить в одной фразе звук, цвет и мысль так, что рождается подлинная метафора пространства и времени, в центре которой - живой лик человеческий... Вот еще один фрагмент из того же эпизода повести «Как далекое сердце...»:

«Первый звук родился неожиданно чистым и полным - хмурый кряжистый монах умело подогнал разгон колокола и в предударном каче размашисто подналег на тягу. Плотный гул потек тяжелой лавой, вдогон ему ударила волна покруче, но полегче, от соседнего пролета. Она бежала быстрей, но первый звук усилился в повторе и растворил в себе попутный звон. Слившись, они заполнили пространство меж строений, площадь перед хоромами настоятеля, сад, янтарные кущи кленов могуче потянулись к облакам, и прочесанные башенными прапорами поплыли над окрестными полями и долинами. В одну из пауз к перегуду больших колоколов добавился переливчатый звон средних и малых,- это молодые монахи, влезшие на деревянную галерею против звонницы, ударили в подголосники и колокольцы. Шнуры последних один из них держал в руках, как вожжи; другой, управлявший срединным рядом, резко отжимал по очереди пятернями пружинисто натянутые подвязки к языкам дробных колокольцев. В перезвоне одинарных подголосков они брызгали короткими трелями, их ладную малиновую песню раскатисто покрывал литой гул главных колоколов».

Не правда ли, впечатляющая, поразительная по колориту и мощи картина! Думаю, что не только мне, но и вряд ли кому из читателей доводилось встречать в современной нашей прозе такое рельефное, детализированное, даже «гербарное» изображение колокольного действа, сотворения целой симфонии древней музыки, искусства, каждый раз рождающегося заново в могучих и умелых руках. Но признаемся, притягательность этого эпизода вовсе не только в том, что здесь описано явление, ставшее, к несчастью, редкостью для нашей страны крупнейшего славянского народа, даже своего рода «экзотикой» для абсолютного большинства населения, для потомков тех россиян, которые некогда и в больших городах, и в малых дальних весях могли чуть не ежедневно услаждать свой слух и свои сердца дивной игрой колоколов....

...Так вот что я хочу сказать читателям этого избранного: пришла пора заново перечитать то, что было создано русскими писате лями «глубинки», вроде бы далекими от протестов и гневной публицистики: мы увидим, что они нешумно и без выкриков создавали своим пером такие картины российского бытия, от которых - стоит только вчитаться - «холодок бежит за ворот», как пелось некогда в бодрой песне, от которых сердце наполнялось болью и состраданием к поруганной земле сильней, чем от самых хлестких «писем протеста». И чтобы не быть голословным, приведу полстранички из повести «Ветры дуют не так» (подчеркну - наилиричнейшей в творчестве псковича), тот эпизод, где художник Савельев приходит в больницу - там лежит его умирающая мать Ксения, и там же работает его любимая Катя:

«Больница располагалась в старом, довоенной постройки доме. Уже много лет ходили слухи, что на этом месте или где-то поблизости будет сооружена приличествующая времени лечебница, ибо нынешняя - как ни уплотняли ее горемычных обитателей - уже не могла вместить всех нуждавшихся в близком внимании врачей. Мрачный вид обветшалого, давно не ремонтированного здания угнетающе действовал и на больных, и - в не меньшей степени - на посетителей, с замиранием души переступавших его порог.

В углу больничного двора высилась старинная церковь - точнее сказать, сохранившийся с давних веков плитяной четверик ее с безглавым барабаном, узкие окна которого были зашиты потемневшими от времени досками... Хотя судьба ветхого строения и была уже определена соответствующими службами - оно подлежало сносу, ученый спор вокруг неожиданно открытой настенной живописи оттянул его сроки».

Разваливающаяся больница - и обезглавленная церковь. В забвении храм здоровья плоти - в мерзости запустения храм веры, храм духовности... Я своими глазами видел в своем родном городе этот обезглавленный храм и эту ветхую лечебницу - и сколько таких еще видел я в нашем древнерусском краю! И как слитно с этим горестным зрительным впечатлением воспринимаются слова моих земляков - «Без головы город, без хозяина область!» Обезглавленная земля...

Писатель Александр Бологов создал трагичнейшую метафору этой обезглавленности: он воплотил свою боль, свой гнев и негодование против запустения родной земли так, как должно это делать художнику, чье главное оружие - образная, богатая, самобытная и красочная речь, заповедный и чистый язык его народа. Русский художник слова наилучшим образом выражает свой протест не выкриком, а утверждением своего сострадания к тому, что любимо и что поругано...

Так что давайте, читатель, вчитаемся внимательно и несуетно в несуетную и пристальную прозу Александра Бологова. Это трудно сделать в наше взвихренно-«политизированное» время. Но иначе читать и по достоинству оценивать настоящую литературу невозможно....

Время мастеров (1995 г.)

...Вот оно, обаяние этого романа ("Cлепые крылья мельницы"), еще в чем - в языке, в речи героев, даже и далеко не главных: столь живое и колоритное звучание не придумаешь, его надо услышать, познать, принять и полюбить - тогда оно и станет естественным под твоим пером. Вот отрывок из «монолога» бабуси в сельском автобусе.

«Вот в Надворицах позалетось... переманули народ в пятиэтажку. Были, что полошмя бежали. Дак что ж - вода в дому, отхожее место, за дрова душа не болит. Ну а кабана куда? Ну, в сарай... А курей? Мой кум там пустил своих с петухом, ходют в прогалке. А петух-то - ой, красавец у него! - где чьи, где свои, откуда ему? Куры- то? А всех надо обслужить... Кум своих чернилой пометил, дак петуху-то какая разница... А у кого свово пети нету, так и на тех траться? Вот кум и говорит соседям: давайте хучь по яйцу в неделю...».

Как говорится, хоть плачь, хоть смейся... Сколько бесхитростного юмора, сколько неподдельной живости и сколько же, однако, самой серьезной, социальной, драматической реальности можно почувствовать в этом путевом откровении словоохотливой бабки из северо-западной нашей глубинки.

...Быть может, самая главная задача сегодняшнего художника в России - сделать так, чтобы люди не забывали «навсегда» о том, какие они. А ответ на вопрос «какие?» может быть только один - русские....

В сотворчестве с народом (2007 г.)

 
Этот сайт использует файлы cookies. Данные файлы представляют собой небольшие фрагменты данных, которые временно сохраняются на вашем компьютере или мобильном устройстве и обеспечивают более эффективную работу сайта. Продолжая использование данного сайта, вы соглашаетесь с использованием cookies.


наверх